Смотрели сериал «Трудно быть богом»? Я посмотрела его почти целиком и долго не могла понять, как из Стругацких удалось сделать настолько дорогой и при этом настолько мало похожий на Стругацких сериал. Формально всё на месте: Арканар, доны, грязь, мечи, средневековая дикость, земляне-наблюдатели, Румата, Окана, Пампа, Кондор. Узнаются персонажи, отдельные сцены и сюжетные ходы. Но чем дольше смотришь, тем заметнее разница между тем, что всё это означало у Стругацких, и тем, для чего оно нужно сериалу. По этому поводу стоит ознакомиться с мнением Sibdepo.Ru.
Поэтому «стругацкосодержащий продукт» — пожалуй, самое точное определение. Стругацкие здесь присутствуют в именах, декорациях и основных сюжетных опорах. А вот самого ощущения «Трудно быть богом» почти нет.
У Стругацких Арканар — не просто грязное средневековье, где люди ходят с мечами и регулярно кого-нибудь убивают. Это общество, застрявшее в историческом тупике. Страшна здесь не столько жестокость сама по себе, сколько то, насколько обыденной она стала. Именно поэтому так важно положение Руматы. Он знает, что происходящее можно изменить. Более того, у него есть для этого возможности. Но вмешиваться нельзя. Он практически бог, которому запрещено пользоваться собственной силой.
В сериале Арканар гораздо чаще работает как пространство для приключений. Здесь хватает крови, грязи, доспехов, интриг, заговоров и драк, но гораздо слабее чувствуется историческая безысходность. В какие-то моменты сериал вообще начинает напоминать большую мрачную фэнтезийную сагу: борьба за власть, жестокие аристократы, роковые женщины, заговоры, публичные расправы. Само по себе это не преступление против литературы: экранизация не обязана дословно повторять книгу. Однако вместе с жанром меняется и смысл происходящего. У Стругацких внешние события прежде всего давят на Румату. В сериале внутренний конфликт героя то и дело становится лишь одной из линий большого приключенческого сюжета.
Создатели расширили историю, добавили персонажей, новые интриги и отдельный сюжет с поисками отца Руматы. Событий стало больше, но глубже история от этого не стала. В какой-то момент включается обычная сериальная механика: кто кого предаст, кто что скрывает, за кем охотятся и какая тайна раскроется в следующей серии.
Румата у Стругацких интересен именно своим бессилием при почти безграничных возможностях. Он может вмешаться, но не имеет права. Понимает причины происходящего, видит последствия и при этом вынужден оставаться наблюдателем. Чем дольше он живёт в Арканаре, тем тяжелее ему соблюдать собственные правила.
Сериальный Румата гораздо больше похож на героя приключенческого кино. Он дерётся, спасает, пьёт, ищет отца, куда-то едет, кого-то разыскивает. Экшена вокруг него много. Но гораздо меньше ощущения того, как Арканар постепенно разъедает его изнутри. Мы хорошо видим, что Румата делает с этим миром, и хуже понимаем, что мир делает с Руматой.
Для меня это одна из главных потерь сериала. В повести Арканар постепенно становится внутренним состоянием героя. Здесь он в основном остаётся снаружи — очень дорогим, тщательно построенным и эффектным.
Похожая история и с героями второго плана. Барон Пампа у Стругацких огромный, толстый, нелепый, почти сказочный человек-стихия. Его физическая необъятность — часть характера. Он одновременно смешной, опасный и обаятельный. Никита Кологривый обладает совершенно другой фактурой. Поэтому вместо Пампы я большую часть времени вижу Кологривого в средневековом костюме.
С Кондором Сергея Безрукова это ещё заметнее. В книге Кондор — человек системы, давно живущий внутри противоречия между инструкциями и тем, что происходит в Арканаре. У Безрукова в образ сразу проникает его привычная манера: прищур, усмешка, демонстративное спокойствие человека, который в любую секунду может стать опасным. И в какой-то момент перед нами уже не столько Кондор, сколько очень узнаваемый Саша Белый в доспехах.
У Стругацких Окана — фрейлина и фаворитка Рэбы, часть его придворного мира и одновременно человек, который сам зависит от этой власти. Она кокетничает с Руматой и пытается его соблазнить, но за её поведением всё время чувствуется опасность: слишком близко рядом находится Рэба. В сериале же Виктория Исакова играет её почти как Миледи из «Трёх мушкетёров» — женщину, которая сама ведёт игру, знает больше остальных и появляется в кадре уже с готовым ореолом роковой интриганки. Из-за этого меняется не просто характер Оканы, а её место в мире Арканара. То же, в разной степени, происходит и с Пампой, и с Кондором. Поэтому Арканар местами перестаёт ощущаться единым миром и распадается на набор знакомых актёрских амплуа, переодетых в средневековые костюмы.
У многих персонажей такая невнятная дикция, что реплики приходится буквально улавливать. И это не похоже ни на специальную арканарскую манеру речи, ни на осознанную стилизацию. Просто каша во рту, ни добавить ни убавить.
Что особенно странно: создатели много сил вложили в устройство мира и даже придумали для сериала отдельный арканарский язык. Но язык мира — это не только слова. Это ещё и интонации, социальная дистанция, манера говорить с человеком выше или ниже себя. У Стругацких общественное устройство Арканара слышно в диалогах, в сериале его чаще приходится объяснять.
Джоан в исполнении Нины Сеникар — хороший пример. У Стругацких такого персонажа вообще нет: её придумали специально для сериала, где она руководит одним из подразделений Института экспериментальной истории. То есть через неё можно было бы показать саму систему наблюдения, её правила и отношение к тем, кто работает в Арканаре. Но большую часть времени Джоан говорит практически в одной интонации. Такое ощущение, что актрисе сказали: «Главное — не переигрывай», и она настолько старательно выполняет эту задачу, что временами перестаёт играть вообще.
И в итоге проблема уже не только в том, что отдельные реплики плохо слышны. Через речь почти не считывается разница между людьми — кто перед нами, чего он боится, кому подчиняется, кого презирает, насколько уверен в себе. Персонажи оказываются гораздо менее различимыми на слух, чем должны быть в таком жёстко иерархичном мире. А вместе с этим беднее становится и сам Арканар.
Вот визуальную часть ругать было бы несправедливо: художники проделали огромную работу. Особенно хороши костюмы, они не выглядят прокатным набором условного средневековья. У ткани есть фактура, вещи кажутся ношеными, металл — тяжёлым, а грязь — настоящей частью этого мира, а не слоем грима перед камерой. Оружие, интерьеры, грим, детали быта работают на ощущение материального Арканара.
Заставка вообще отличная. Причём особенно интересно она начинает работать после того, как становится понятнее линия Кондора, которая, к слову, тоже заметно расходится с книгой. В сериале Кондор убивает охранников на станции и отправляется в Арканар, чтобы захватить там власть и стать королём. По сути, он решает перестать быть наблюдателем и самому переделать этот мир в соответствии со своим представлением о гуманизме — или, возможно, уже о чём-то совсем другом. Пока сериал не даёт на это окончательного ответа.
На этом фоне заставку можно читать не только как общую метафору Арканара, но и почти как отдельную историю наблюдателя, который постепенно перестаёт быть внешним по отношению к этому миру. На заставке космонавт проходит через зал с застывшими фигурами арканарцев, касается их — и с каждым прикосновением от его скафандра отлетают куски. В конце он садится на трон, становится одного цвета с окружающими, забрало лопается, а внутри костюма оказывается пустота.
Если видеть в этом Кондора, образ получается почти буквальным. Человек прилетает в Арканар как наблюдатель, то есть тот, кто должен оставаться снаружи и ни в коем случае не становиться частью местной истории. Но годы внутри этого мира постепенно снимают с него всё, что отделяло его от Арканара. И заканчивается путь не возвращением домой, а троном. Пустой скафандр в финале — уже не просто эффектный образ. Это человек, который настолько растворился в чужом мире и в собственной власти над ним, что от первоначального наблюдателя внутри ничего не осталось.
И вот эта заставка как раз очень точно попадает в одну из главных тем «Трудно быть богом»: опасность начинается не тогда, когда человек получает возможность вмешиваться, а тогда, когда он решает, что имеет право распоряжаться чужой историей.
Хороший пример — сцена свадьбы с трупом. Ради династического союза наследный принц Арканара должен жениться на Алисте, принцессе соседней Соаны. Но жених погибает ещё до церемонии, и даже это не отменяет политическую сделку: король приказывает провести свадьбу с трупом собственного сына. Здесь ассоциации с мрачным фэнтези возникают почти автоматически. Свадебный обряд превращается в демонстрацию власти и жестокости, а смерть — в часть публичного зрелища. Поэтому сравнение со свадьбой Джоффри из «Игры престолов» напрашивается само собой.
В книге «Трудно быть богом» свадьба с трупом — сцена, которой у Стругацких нет (и быть вообще не могло). И сама по себе она хорошо показывает, в какую сторону сериал уходит от повести. Это эффектный, мрачный эпизод, построенный прежде всего на шоке и демонстрации жестокости Арканара. У Стругацких насилие устроено иначе. Оно не существует ради отдельной эффектной сцены, а постепенно накапливается и всё сильнее давит на Румату. Чем больше он видит, тем труднее ему оставаться наблюдателем и соблюдать правило невмешательства.
У Стругацких жестокость никогда не нужна только ради того, чтобы читателю стало неприятно. Она всё время возвращает Румату к одному и тому же вопросу: можно ли продолжать смотреть, если ты способен это прекратить? Сериал этот вопрос тоже знает. Но довольно часто предпочитает ему зрелище.
Я не считаю «Трудно быть богом» плохим сериалом в производственном смысле. На экране есть красивая картинка, масштаб, работа художников, костюмы, локации, декорации, известные актёры. Если смотреть на него просто как на российский приключенческий фантастический сериал, у него есть очевидные достоинства.
Однако в правильном восприятии сериала ты начинаешь сомневаться, когда вспоминаешь, что он называется «Трудно быть богом». У Стругацких Арканар важен не как площадка для приключений Руматы, а как мир, который шаг за шагом испытывает его убеждения на прочность. Пампа, Кондор, Окана существуют не как узнаваемые жанровые типажи, а как часть этой системы. Жестокость нужна не ради зрелища, а потому, что с каждым новым эпизодом всё труднее ответить на главный вопрос: где заканчивается наблюдение и начинается моральная ответственность. Поэтому и Румата — не герой, которому осталось выбрать правильную сторону и победить. Его трагедия в том, что он знает и может больше окружающих, но это знание не даёт ему права распоряжаться их историей.
В этом, собственно, и заключён смысл названия. Трудно быть богом не потому, что тяжело быть сильнее всех. Трудно потому, что возможность вмешаться ещё не означает права решать за других.
Впрочем, сериал ещё не закончен — впереди две серии, так что окончательную точку ставить рано. Возможно, финал ещё соберёт воедино линии Руматы и Кондора и превратит этот стругацкосодержащий продукт во что-то более близкое к самим Стругацким. Но это не точно.